Блокадный дневник моей родственницы
22 мая доцент института психологии Баканова А.А. в рамках мероприятий по проведению празднования 80-летия победы в Великой отечественной войне 1941-1945 годов, провела встречу со студентами первых курсов, где рассказала о великих подвигах людей во время блокады Ленинграда и зачитала отрывки из блокадного дневника своей родственницы. В дни празднования Великой победы и не только, мы должны вспоминать о тех, кто сражался за нашу Родину.
Мама моего мужа - Нина Дмитриевна - до июля 1942 жила в Ленинграде, потом эвакуировалась. Если бы она была сейчас жива, ей было бы 103 года. Во время блокады она работала медсестрой в госпитале и вела дневник, который потом сама набрала на компьютере и оставила своей семье на память. Я делюсь строкам из этого дневника с вами в память о блокаде и в знак уважения к тем, кто боролся, и к тем, кто в ней выстоял...
"...Я, Купцова Нина Дмитриевна, родилась 9 января 1922 г. в Петрограде, когда был голод. Я вела дневник со школьной скамьи (с 6-го кл.), но сохранилось только то, что воспроизвожу здесь. Мне 80 лет. Нахожусь в относительно хорошем состоянии здоровья и в доброй памяти. Не могу похвастать, что прожила яркую жизнь, но хочу вспомнить некоторые эпизоды из своей долгой жизни (с 5.X.1940 г. до 5.XI.1943г.) Посвящаю своим потомкам. Февраль 2002 г. ... 8 января 1942 г. Жить стало очень тяжело. Голод и холод. Ужасно. Жизнь в городе замерла, приостановилась. Люди гибнут от голода и холода . Ленинград в окружении уже 4 месяца. Подвоза продуктов нет совершенно. Военный паек 300 г хлеба, рабочим – 350 г, иждивенцам и служащим 200 г. До Нового года рабочим давали по 250 г, а остальным по 125 г. По карточкам ничего не выдают. Мама и Валя поступили работать на завод им. Степана Разина, только из-за рабочей карточки. Работа тяжелая – катают бочки на улице. Но ничего не поделаешь, сидеть дома еще ужаснее. Мама чувствует себя неважно, опухают ноги, болит правый бок и спина, отекает лицо. В Новый год я была дома и 6-го тоже. Когда иду домой, всегда что-нибудь несу. Кормить нас в госпитале стали плохо. Скоро тоже ног не потянешь. Все же я очень и очень умно поступила, что занималась на курсах медсестер. Теперь хотя бы не помираю с голоду. В настоящее время – есть 3 раза в день, да еще и горячее – сверх фантазии. Я ни о чем не думаю, только о желудке. Что будет дальше? Ходила на "рынок". Там идет ужасная мена всего на хлеб и продукты. Например, валенки меняют на 500 г хлеба, а свитер шерстяной на 150 г. Завтра у меня день рождения. Позволю себе не экономить, а все съедать самой. А с послезавтра буду снова помаленьку откладывать маме с Валей. Мое счастье, что я сейчас работаю с ходячими больными и в помещении с печками (б. общежитие санитарок). Иногда появляются дрова – тогда тепло.
1 февраля 42 г. Вчера была дома. Как всегда – с ночевкой. Теперь я хожу домой через каждые 3 дня на четвертый. Это очень удобно, т.к. я за эти дни успеваю кое-что накопить. Вчера, например, я снесла 1 кг хлеба (мои 800 и папины 200 г), каши 5 порций, немного сахарного песку и 3 порции масла по 20 г. Мама все еще болеет. Она, бедная, отекает. Валюша похудела. Говорит, что когда идет с работы и тащит дрова, то еле-еле идет, ослабла. Да, конечно, ей очень тяжело. Девочке в 16 лет пилить дрова на морозе, голодной, в такое трудное время. Ведь так много людей погибает с голоду, так много хороших, нужных стране людей, которые не удержались, не выжили (а сами, возможно, тоже не дотянем). Но мне почему-то верится, что я переживу всё это. Ведь я еще не жила по-настоящему, по-людски. Я должна кончить своё образование, поддержать отца и мать, отплатить им за всё то, что они мне дали, – и тогда буду спокойна. Я обязана спасти маму и сестру от голодной смерти. Бедный дядя Миша! Я считаю его погибшим, т.к. розыски его окончились ничем. Вот был хороший человек и пропал. Дядя Миша жил в это время у нас на Перекопской ул., 24-го января он, уходя на работу утром, попросил маму затянуть ему покрепче кушак пальто (в этот день был 30-ти градусный мороз), а у мамы сил не было. "Ну, Миша, не могу сильнее". "Ну, ладно, я пошел", – были его последние слова. Когда я через 3 дня пришла домой, то выяснилось, что дядя Миша в эти три дня не появлялся. Через сутки я пошла узнать о нем на Центральный телеграф, где он работал. Там, в жуткой темноте, какой-то человек откликнулся, что Стогов Михаил Андреевич уже целую неделю на работе не был. Так и пропал. Очевидно, где-то по дороге присел в сугроб и замерз. Я сама видела не раз, как люди шли, шатаясь, садились передохнуть на снегу, да так и оставались сидеть. Из окна общежития приходилось наблюдать, как привозили к прозекторской замерших в разных позах трупы людей. Теперь на рабочие карточки дают 400 г хлеба. Нам, военным, тоже 400 г. О дальнейшей прибавке пока не слышно. Поговаривают, что прокладывают новую ж/д линию, по которой к 10-му февраля к Ленинграду будут подвозить продукты. На отделении все надоело. Есть тут один больной Зельцер. Часто мы с ним беседуем на различные темы. Ему 19 лет, был беспризорником, пережил многое, теперь моряк. Ранен в правую руку, перебит нерв. Хочет быть медиком. Женя , моя подруга – замечательная девушка. Я очень рада, что познакомилась именно с ней. Она понимает меня. Сейчас 12 ч. ночи. Пишу при коптилке. Больные все спят, только изредка мимо проходят в туалет. Домой пойду 4-го. Завтра – день без хлеба, т. к. сегодня не удержалась и съела все свои 400 г, а это мне не позволено... Черт возьми! Скорее бы воплотились в действительность мои розовые мечты! Как тяжело на сердце и как легко в желудке... Погода стала мягче. Морозы отступают. Весна… Лето... Неужели это настанет?
19 марта 1942 г. Только что пообедала после большой прогулки по городу. Ходила к Жене на Нижегородскую 37-б в госпиталь, куда она была направлена 7-го марта с диагнозом – сыпной тиф. Но меня не пропустили, пришлось обменяться записками. Женя пишет, что поправляется. На обратном пути пошла узнать о папе в бывшие Московские казармы . Мне там сказали, что так долго там людей не держат, тем более 1895-й год теперь демобилизовывают. Сегодня утром мне передали письма от папы. Он пишет еще со сборного пункта на Кондратьевском пр., что с питанием там хуже, чем было в госпитале. Ну, хоть жив, хоть подал голос, мой дорогой. Мама с Валей решили эвакуироваться. Они уже сложили вещи, но эвакуационного листка еще не получили. Мама специально из-за этого берет расчет, чтобы хлопотать. Мама выглядит ужасно, стала совсем старухой, почернела, морщины. Валя болела голодным поносом, так похудела и позеленела, что просто жутко . У меня язык отваливается, и руки отнимаются, – до того всё тяжело видеть. И расставаться с ними будет не легко, – ведь теперь никого самых дорогих со мной не останется, да еще и Женя заболела. Я тоже немного прихворнула, но сумела постирать (просто удалось достать чайник горячей воды), а это ой как много значит. Уже чувствуется весна, течет с крыш, снег мокнет, солнце заметно теплее греет, воробьи чирикают. А в городе всё без улучшений. Хлеб рабочим по 500 г, служащим 400, иждивенцам 300 г. Крупы в декаду выдают по 300 г. Покойников еще возят. Сегодня видела первый трамвай . Один вагон. Чистят пути от снега, поправляют линии. Эвакуируют почти все учреждения. По пути разговорилась с девушкой из Горного института, который эвакуируется в Пятигорск. Она сказала, что Университет тоже эвакуируется. Что же останется в Ленинграде? Может быть, Гитлеру хватит на сегодня нас бомбить? А все-таки, черт, палит из дальнобойных! Вчера снаряд попал во двор госпиталя, но не разорвался.
14 апреля 42 г. Радость!! Я получила письмо от мамы с Валей (написано 25-го марта). Валюша пишет, что они едут благополучно, сыты. Благополучно проехали Ладожское озеро, Жихаревку, Волховстрой, Тихвин. С Финляндского вокзала выехали только 22-го в З ч. дня. В 1ч. ночи были у Ладожского озера, один час ехали на открытой машине по льду озера, потом в теля-чьем вагоне отправились дальше. На душе у меня легче стало, но все же опасаюсь за их дальнейшую судьбу. Сегодня же послала папе письмо и вложила в конверт только что полученное письмо от мамы с Валей. Пусть почитает, мой дорогой. Подписалась на заем на 300 руб. Женя скоро выписывается. Вот-то радость! Прочла: "Даша Светлова" Бражнина, "Цитадель" Кронина, "Спартак" Джованьоли, "Сладкая каторга" Ляшко. Теперь буду читать "Кюхлю" Тынянова. ... 22 мая 1942 г. Прошло больше месяца, а я еще ни разу не прикасалась к дневнику, хотя очень часто хотела внести в него несколько строк. Во-первых, я выписалась из госпиталя 19-го апреля. В тот же день пошла к Лене, она выглядела ужасно- настоящий дистрофик. Когда я приходила в Лене, то обязательно приносила что-нибудь из своего рациона, как бывало, когда ходила домой к маме с Валей. Но Лена реагировала, в основном, на сахар. В этот раз, когда я извлекла из портфеля (у меня сумкой служил мой красный студенческий портфель) кулечек с 20-тью граммами сахара, – Лена схватила мою руку и стала её кусать. Это было как помешательство на голодной почве, я никогда не забуду этой сцены, а вот сама Лена этого не помнит. ... 30 июня 42 г. Ну, вот! – 3-его июля я собираюсь эвакуироваться с Университетом в г. Саратов. Все это подучилось совершенно случайно и неожиданно. Встречает меня 28-го июня одна из сестер нашего госпиталя (бывшая студентка истфака Лена Крутикова) и говорит спокойным голосом: "Хочешь эвакуироваться?" – "Куда, что??" – спрашиваю. Она мне объяснила, что и как. И я, не долго думая, собралась с мыслями и решила воспользоваться случаем и укатить. Секретарь нашего комиссара Аня Кондратьева поедет вместе со мной, поэтому я имею большие шансы на быстрый исход дела, т.е. меня не завернут с демобилизацией, т.к. комиссар для Ани сделает всё, а я сбоку-припеку. Очень хочу уехать. Не жаль ни квартиры, ни вещей. Только жаль оставлять родной город, в котором родилась и провела пятую часть века. Как я его прожила – это вопрос другой, но, уезжая, у меня щемит сердце. Женю отправили на лесозаготовки. Она ведь так хотела эвакуироваться, а получилось совсем наоборот..."
